May 22nd, 2014

Письмо товарищу Кострову из Парижа о сущности любви

В Париже в этот раз посвятили часть времени обязательно-культурной программе. Надоело, знаете, давая отрицательный ответ на вопрос, был ли я в Лувре, видеть в глазах собеседниках снисходительную жалость, с какой смотрят на умственно убогих или обосравшихся младенцев. Потому заглянули и в Лувр, и в центр Помпиду, и в Сент-Шапель, и в Дефанс съездили, и по Сене прокатились на пароходе и даже посетили могилку Джима Моррисона на кладбище Пер-Лашез.

Могилка кстати очень скромная, плотно втиснутая между прочими. С целью как-то отпугнуть паломников, обнесена оградкой. Не приличной кладбищенской, вкопанной с любовью многочисленными родственниками и потомками, чтобы за нею, значит, в родительский день грустно выпивать и вкусно закусывать под звучащие из кассетного магнитофона песни группы Дорз, а скрепленными между собой муниципально-полицейскими ограждениями. Поскольку все очень плотно, то за решетку кроме Джима угодил и десяток его соседей. Практически коммуналка получилась. Калитки не предусмотрено – решетки скреплены толстыми цепями с тяжелыми замками. Иных поклонников это действительно отпугивает. При нас прямо пара обошла все ограждение два раза, не веря в такую подлость, что не дали им подойти к кумиру. Да и пошла прочь, не солоно хлебавши. Эх, молодежь! Кряхтя, полез через ограду. И это в мои то годы! Цветов с собой как-то не захватили – пришлось там рядом позаимствовать. В зачет причиненного мне неудобства. Водки тоже не сообразили принести. Там кстати по всему кладбищу сплошная несправедливость и социальное неравенство. Какой-нибудь Оскар Уайльд лежит под огромным мраморным монументом на главной алее, а Эдит, скажем, Пиаф ютится в братской могиле еще с двумя покойниками. Очень меня все это расстроило.

На Лувр же хотя и потратили целый день, но успели обойти только итальянцев и фламандцев. Вторых – уже легким галопом, переходящим в рысь. Да и на что там реально смотреть? Кроме обязательных библейских сюжетов фламандцы два века (15 и 16-ый) рисовали почти исключительно баб. Преимущественно голых. Значит, пока у нас тут Андрей Рублев с Даниилом Чёрным развивали духовность, крепили скрепы, попутно учась рисовать, голландцы оттачивали технику изображения сисек и жоп, которая и достигла своего апогея в лице Питера Пауля Рубенса, непревзойденного мастера этого дела.

Два века оттачивали, а потом как отрезало!

Потом сто лет у них на картинах ни одной бабы, а только еда. Половина картин - это вообще чистые натюрморты с едой. Тушки зайцев с наваленной поверх них куропатками и фазаны, домашняя птица, рыба, раки, олени, кабаньи головы. Крынки молока и графины с вином. Абрикосы, вишня, гранаты, дыни, яблоки, груши, капуста, зелень. Виноград черный, белый и красный. Если же картина в жанре портрета, то рядом столик с фруктами. Если любовная сцена, то на полу у кровати бокалы, каравай хлеба и пара надкушенных луковиц. Пейзаж? На заднем плане обязательно бредет по пустынной дороге какая-нибудь Красная шапочка и тащит на себе огромную корзину пирожков то ли бабушке, то ли на продажу. Даже если изображена кровавая баталия, обязательно в уголке приютится пухлый фламандец в кожаных подштанниках, поджаривающий шашлычок на огне пылающего вражеского фрегата. Что-то у них произошло такое этакое на смене эпох. То ли реформация, то ли венерические болезни. Но пробило их на хавчик знатно. Вся страна ни о чем другом думать не могла. Вон итальянцы верны себе были всегда, как начали рисовать голых баб еще при Боттичелли, так до сих пор остановиться не могут.

Collapse )